Могло быть и так…

(посвящается бескровным рассказам)

    Солнце лениво поднялось над горизонтом и осветило все вокруг: лес, озеро, заросли камыша и пару уток, лениво плескавшихся возле берега; а услышав громкий храп и заглянув под сень деревьев, увидело странную картину. Вокруг еле тлевшего, припорошенного пеплом, костра вповалку спали люди. Знающему человеку их вид мог бы сказать о многом – вороненые доспехи, слегка прикрытые брезентом от сырости, разнокалиберный набор оружия, лежащий возле хозяев, многодневная небритость и валявшиеся вокруг пустые бутылки ясно говорили о том, что этим разбойникам, как их называли в близлежащих деревнях, удался очередной набег на торговый караван. И теперь многие из них могли похвастаться новыми доспехами, еще не отмытыми от крови бывших владельцев, а все остальные – тяжелым похмельем, так как караван вез в город партию свежевыгнанной медовухи. Но судя по стонам начавших просыпаться людей – последним хвастаться не приходилось.

    В кроне дерева, стоявшего недалеко от лагеря, послышался легкий треск и, по свешивавшейся вниз веревочной лестнице, спустилась еще одна жертва веселой жизни и направилась к лагерю. Подойдя к бесформенному тюку, храпевшему раньше громче всех, он поворошил его ногой и позвал:

    Из тюка раздалось невнятное бормотание и пожелание доброго здоровья всем тем, кто в такую рань лезет с идиотскими вопросами к капитану, ведь у него есть два лоботряса лейтенанта, которые ни хрена не делают, а только пьют как лошади да жрут больше, чем весь остальной отряд вместе взятый. Человек пожал плечами, поправил арбалет, закинутый за спину, и неуверенным взглядом окинул внушительную фигуру рядом с капитаном. Фигура, нисколько не смущаясь, дрыхла на ростовом щите, за которым обычный человек спрятался бы вместе с нашлемным плюмажем, и держала одну руку на кистене, а другой периодически поправляла ножны с бастардом, упершимся рукояткой в ребра. Немного подумав, часовой перевел взгляд на другую фигуру, мирно сопящую в обнимку с легкой саблей, ухмыльнулся и, взяв котелок с остатками питьевой воды, плеснул в лицо лейтенанта.

От его воплей все вскочили как трезвые и, не понимая в чем дело, уставились на орущего. И тут на поляну вылетел запыхавшийся воин с полуторным клинком в руке и дико сверкая глазами прохрипел:

    Через пару минут капитан, пытаясь одной рукой застегнуть пряжку кирасы, а другой натянуть подшлемник, спросил:

Лицо капитана враз побледнело и осунулось:
- Ч-черт, надо уходить. Отряд ко мне! – Он посмотрел на тех, кто стоял рядом: их было мало, отряд едва набирал 25 человек и капитан понимал, что этого мало для боя с частями отборной пехоты, обложившими лес. Но надо было что-то придумать, как-то вывести этих ребят, доверивших ему свои жизни и не раз прикрывавших в бою, из тисков, сжимавшихся с каждой секундой.
- Будем прорываться. Найдем дырку в оцеплении и постараемся побыстрее проскочить, не давая втянуть себя в долгий бой, чтоб они не могли стянуть туда свои силы. Ели выйдет, рвем к границе, туда, где стояли прошлым летом, там ни одна собака нас не найдет.
- А если не получится? – спросил долговязый парень, застегивая поверх кирасы пояс с двумя болтающимися в ножнах ятаганами.
- Должно, понимаете, должно получиться!!! Или никто из нас не увидит следующий рассвет…

Все притихли и только крепче сжали оружие.

    Через десять минут вернулся посланный в разведку воин и, натянув снятую для легкости кольчугу, указал направление:

- Можно пройти, там овраг и не очень много солдат. – Потом он подошел к лейтенанту- щитовику и тихо добавил, - спасибо.
- За что? – не понял тот.
- Я на патрульного напоролся, так он, зараза, попытался меня по локтю рубануть, ну и … - он демонстративно вытер и без того блестящее лезвие катаны и, улыбнувшись, встал в строй.

    Пройти незамеченными им не удалось. Первый удар приняли на себя щитовики, как братья похожие друг на друга в одинаковых доспехах и закрытых шлемах, и, орудуя кистенями, начали пробивать дорогу к опушке леса. Но солдаты пропустили их и ударили по идущим следом. “Электричка” захлебнулась. Кто-то из отряда дико закричал, выронив меч и схватившись за обрубленную ниже колена ногу, из которой фонтаном брызнула кровь, но крик тут же захлебнулся и второй фонтан хлынул из рассеченного горла. Солдат, сделавший это, не успел увернуться от удара тяжелого бердыша, распоровшего его кольчугу и живот с легкостью горячего ножа, режущего масло, и со свистом, описав полукруг, подсек ногу его соседа. Тот неуклюже завалился на бок, подминая под себя не успевшего отскочить мечника. Оба так и не успели подняться – движением быстрым как молния, ассегай капитана снес им головы. Отряд рванулся в образовавшуюся щель и вновь попытался прорваться к свободе. Молча упал один из щитовиков, который уже давно отбросил пришедший в негодность щит и орудовал тяжелой короткой саблей и кистенем, проявляя при этом недюжинную ловкость и хладнокровие, от чекана его не спасла даже надетая под кирасу кольчуга и кожаный поддоспешник. Оставшиеся двое бывших щитовиков сомкнулись над товарищем, вращая перед собой увесистые бастарды, по самую рукоять обагренные кровью.

    Отряд продвинулся еще на несколько шагов к свободе, как вдруг меч одного из “вертолетчиков” застрял в теле только что убитого воина, и, пока он пытался выдернуть его, на него обрушился тяжелый двуручник, обрубив обе руки у локтя. Упавшего бойца тотчас же окружили братья по оружию, не давая солдатам добраться до него.

Лейтенант мутными от боли глазами огляделся и тихо позвал:

    Не давая себе больше ни секунды на размышления, Кэп выхватил кинжал и вонзил его в глаз лежащего. Когда он поднимался, в его глазах стояли слезы, а в груди родился дикий протяжный вой, от которого ряды солдат пошатнулись и отступили на пару шагов.

    Мелькание его ассегая, с насквозь пропитанным кровью бунчуком, преследовало по ночам выживших в тот день солдат до конца жизни. Но долго выдержать такой темп было не в человеческих силах, и ассегай жалил все медленнее, пока какой-то солдат, прикрывшись щитом, не обрушил шипастый моргенштерн на голову капитана, превращая ее в кровавое месиво…

    Вечером следующего дня, когда уезжала последняя повозка с ранеными солдатами, один из них, глядя на кружившее над лесом воронье, поправил повязку и, сморщившись от боли, прошипел:

- Собакам – собачья смерть!